К переднему ряду подбегают трубачи и барабанщики

К переднему ряду подбегают трубачи и барабанщики, давно уже ожидающие своего часа. Четвертый сводный эскортирует знамя на его место в белом доме. Я задерживаюсь на току, и от белого дома до меня долетают звуки знаменного салюта.

В темноте на меня наступает какая-то фигура с длинной палкой в руке.

—    Кто это?

—    А это я, Антон Семенович. Вот пришел к вам насчет молотилки, это, значит, с Воловьего хутора, и я ж буду Воловик по хвамилии...

—    Добре. Пойдем в хату.
Мы тоже направляемся к белому дому. Воловик, старый видно, шамкает в темноте.

—    Хорошо это у вас, как у людей раньше было...

—    Чего это?

—    Да вот, видите, с крестным ходом молотите, по-настоящему.

—    Да где же крестный ход! Это знамя. И попа у нас

нету.

Воловик немного забегает вперед и жестикулирует палкой в воздухе:

—    Да не в том справа, что попа нету. А в том, что вроде как люди празднуют, выходит так, будто праздник. Видишь, хлеб собрать человеку — торжество из торжеств, а у нас люди забыли про это.

У белого дома шумно. Как ни устали колонисты, все же полезли в речку, а после купанья,— и усталости как будто нет. За столом в саду радостно и разговорчиво, и Марии Кондратьевне хочется плакать от разных причин: от усталости, от любви к колонистам, от того, что восстановлен и в ее жизни правильный человеческий закон, попробовала и она прелести трудового свободного коллектива.

—    Легкая была у вас работа? — спрашивает ее Бурун.

—    Не знаю,— говорит Мария Кондратьевна.— Наверное, трудная, только не в том дело. Такая работа все равно — счастье.